Е. Н. Панов мир и война*






Скачать 221.28 Kb.
НазваниеЕ. Н. Панов мир и война*
Дата публикации07.03.2016
Размер221.28 Kb.
ТипДокументы
e.120-bal.ru > Военное дело > Документы

Е.Н. ПАНОВ

Мир и война*




Изучение этносов, сохранивших в своей жизни черты первобытнообщинного строя – это всегда экскурсия в мир поражающих воображение, зачастую плохо понятных стороннему наблюдателю верований, обычаев и ритуалов. Но более всего ученых-этнографов и социологов удивляет способность такого рода обществ сохранять устойчивый внутренний порядок при отсутствии каких-либо явных инструментов законодательной, исполнительной и судебной власти. В обществе с первобытными формами экономики (будь то охота или собирательство, лесное земледелие или отгонное скотоводство) человек считает себя равным всем прочим и не склонен подчиняться диктату со стороны кого-либо из своих ближних. Когда Н.Н. Миклухо-Маклай спрашивал у жителей папуаской деревни, кто у них вождь, каждый взрослый мужчина неизменно указывал на себя.

Но и в других случаях, когда и остальные члены общины именуют, за неимением более подходящего слова, «вождями» отдельных личностей, те, как правило, не располагают достаточным авторитетом, чтобы осуществлять какие-либо действительно властные функции. Отчасти здесь – в обстановке всеобщего равенства – действуют экономические причины, отчасти чисто психологические мотивы. В частности, обязанности вождя, или лидера, представляются людям чересчур обременительными, чтобы возлагать их на себя, очень мало что получая взамен – как мы видели это, скажем, у индейцев намбиквара. О том же пишет, обсуждая положение дел в совсем иной культуре – у новогвинейских арапешей, и известный этнограф американка Маргарет Мид. «Большие люди» должны планировать, руководить обменом, важно шествовать, говорить громким голосом, они должны хвастаться тем, что было совершено ими в прошлом, и тем, что предстоит сделать в будущем. Все это арапеши считают самым неестественным и трудным поведением, от которого уклонится любой нормальный человек, если только сможет».

Важно подчеркнуть, что речь идет о так называемых самообеспечивающихся обществах. Это значит, что люди здесь в каждый данный период времени потребляют все то, что они добывают либо производят для поддержания своего существования. Сельскохозяйственные культуры, выращиваемые на лесных расчистках папуасами Новой Гвинеи или индейцами яномамо, в большинстве своем – это плодовые или клубневые растения, урожай которых не подлежит длительному хранению. Поэтому накопление каких-либо излишков в принципе невозможно либо сильно ограничено, так что общину всегда подстерегает опасность голода. В несколько лучшем положении находятся общества, практикующие примитивные формы отгонного скотоводства. Однако даже обладание большим стадом не решает проблемы каждодневного полноценного питания. Нуэры, например, лишь в самых исключительных случаях решаются забить корову, и у них, по словам Эванс-Причарда, от полного удовлетворения потребностей до нужды и недоедания – только один шаг.

В любом случае, как указывает в своей книге «Цивилизации Африки южнее Сахары» известный знаток африканских культур, бельгийский этнограф Жак Маке, «...экономика самообеспечения исключает некоторые политические формы, например, государственную организацию. Разве мог бы корпус чиновников, целиком посвятивших себя управлению, существовать в обществе, где каждый потребляет все, что он производит?» Вполне понятно, таким образом, почему в самообеспечивающихся сегментарных обществах не бывает не только имущественного расслоения, но и какой-либо централизованной административной власти.

А как обстоит дело в архаических земледельческих обществ, где возможны уже излишки производства, пригодные для запасания впрок? Примером могут служить жители саванны, возделывающие злаки (такие, в частности, как сорго и просо). Коль скоро семенам этих растений самой природой гарантировано длительное хранение, здесь с роковой неизбежностью возникает имущественное неравенство людей, на почве которого взрастает реальная власть вместе с обслуживающей ее бюрократией.

Но вернемся к организации самообеспечивающихся сегментарных обществ. В условиях отсутствия какой-либо власти главные источники поддержания общественного порядка – это, во-первых, впитанная с молоком матери привычка строго придерживаться освященных веками правил общежития и, во-вторых, разделяемое всеми понимание того, что при решении конфликтов компромисс между членами общины заведомо предпочтительнее насилия. Ибо в небольшом тесном коллективе, сплоченность которого противопоставлена агрессивности внешнего мира и составляет саму основу выживания, любой разлад подобен раковой опухоли. В конфликт постепенно будут втягиваться все новые и новые участники, что ведет к нагнетанию напряженности в отношениях между всеми и каждым и грозит, в конечном итоге, распадом общины.

Поэтому, как пишет Л.Леви-Брюль в своей книге «Первобытное сознание», во многих архаических обществах очень сильно поверье, что раздоры и ссоры между членами группы неизменно наносят ущерб всему ее благополучию. «Гнев, – продолжает этот автор, – быть может, более всего смущает и беспокоит первобытных людей. Это происходит не из-за насилий, которые он может за собой повлечь, как мы могли бы думать, а из-за страха перед тем дурным влиянием, которое он обрушивает на все общество, или, говоря точнее, перед тем вредным началом, присутствие которого обнаруживает себя в ярости человека, находящегося в гневе». По этой причине редко можно увидеть, чтобы в обществах, о которых идет речь, человек открыто противоречил собеседнику.

Впрочем, категорическое осуждение насилия во взаимоотношениях между членами общины (каким при этом может быть отношение к чужакам, мы увидим позже) является общей чертой всех этносов, точнее, тех, социальное устройство и основные моральные устои которых достаточно хорошо изучены и поняты. Показательно, в частности, противопоставление, проводимое Маргарет Мид между двумя этносами Новой Гвинеи: мундугуморами и арапешами. «Мне была отвратительна культура мундугуморов с ее бесконечными схватками, насилием и эксплуатацией, нелюбовью к детям, – пишет Мид, – доминирующим типом у мундугуморов были свирепые стяжатели – мужчины и женщины... Как от мужчин, так и от женщин ожидалось, что они должны быть открыто сексуальными и агрессивными». В противоположность этому, у арапешей все воспитаны с детства в духе полной отзывчивости на нужды других, так что самого мягкого осуждения со стороны общины достаточно, чтобы принудить эгоиста к сотрудничеству.

Но, разумеется, возможность существование абсолютно безконфликтного общества – это всего лишь иллюзия. Всегда и везде интересы личности так или иначе вступают в противоречие с интересами прочих людей, и это служит причиной не только банальных ссор и склок, но подчас может приводить и к самым тяжким последствиям – например к смертоубийству. А если так, то читатель вправе поинтересоваться, существуют ли какие-либо общественные санкции против убийцы в общине, лишенной центральной власти и органов судопроизводства? И вообще, каким образом в таких условиях может осуществляться контроль над антисоциальным поведением, нарушающим нормальное течение жизни всего коллектива?

По словам Э.Эванса-Причарда, самый важный механизм сохранения правопорядка внутри общины и основная гарантия сохранности жизни и имущества индивида – это боязнь вызвать кровную вражду.

Здесь стоит вернуться к описанию отношений в обществе нуэров. Прошедшая перед нашими глазами картина образа жизни этих африканских скотоводов отражает территориальную или пространственную организацию их поселений. Но это только своего рода вершина айсберга. Сама же суть социальных процессов, происходящих во всех упомянутых нами обществах и в других, им подобных, базируется на сложнейшем комплексе правил общежития, в основе которых лежат так называемые системы родства.

Вся жизнь и деятельность человека от рождения до смерти в таких обществах проходит в кругу лиц, подавляющая часть которых приходится ему более или менее близкими родственниками. Причина этого, в частности, в том, что наиболее крупный территориальный сегмент общества – такой, как племя, является у большинства интересующих нас этносов эндогамной ячейкой (от греческих слов «эндо» – внутри и «гамос» – брак). Это значит, что традиция предписывает каждому члену племени находить брачного партнера (мужа либо жену) внутри своего племени. Понятно, что при численности племени всего лишь в несколько сотен человек, предки которых занимали данную территорию столетиями, все ныне живущие здесь люди, за исключением немногих пришлых иноплеменников, оказываются так или иначе связанными узами кровного родства.

Рисуя картину социальных взаимоотношений в обществе нуэров, Э.Эванс-Причард пишет: «Права, привилегии, обязательства определяются родством. Или человек – ваш родственник, или же это человек, перед которым у вас нет обязательств, и тогда вы рассматриваете его как потенциального врага. Всякий человек в деревне и в округе считается так или иначе родственником. Поэтому, если не считать случайного бездомного и презираемого бродягу, нуэр общается только с людьми, которые ведут себя по отношению к нему как родственники».

Какие же права, привилегии и обязательства имеет в виду Эванс-Причард? В сущности, сюда входит все, что в нашем индустриальном обществе оговорено в толстых томах гражданского и уголовного права. Возьмем, к примеру, правила заключения брака. Мужа или жену следует искать внутри племени, но далеко не каждый член племени противоположного пола годится на роль супруга. Брак между очень близкими родичами запрещен как кровосмесительный. Однако проблема состоит в том, насколько, скажем, юноше А близки по крови импонирующие ему девушки Б и В, о которых заведомо известно, что обе они – его родственницы? Выяснить это можно лишь на основе знания длинных генеалогий, которые в своем сложном переплетении отражают так называемые клановую и линиджную структуру племени.

В отличие от территориальной, пространственной структуры, которая членит общество по признаку совместного проживания, структура кланов делит его по признаку относительной близости или дальности родства между теми или иными персонами. Знание своих родословных передается по череде поколений и позволяет порой сохранить имя основателя клана в 10–13-м нисходящем поколении. Линиджы представляют собой более мелкие генеалогические сегменты клана. Скажем, у нуэров член большого линиджа прослеживает свое происхождение на 7–8 поколений назад, член малого линиджа, входящего в данный большой линидж, – на 3–5 поколений. Никакие браки между людьми, принадлежащими к одному клану, а тем более к одному линиджу, невозможны – они считаются кровосмесительными. Иными словами, линидж и клан представляют собой экзогамные ячейки общества (от греческих слов «экзо» – снаружи, вне и «гамос» – брак).

Казалось бы, при таких строгих ограничениях практически немыслимо найти себе «правильного» супруга или супругу среди того контингента лиц, которые десятилетиями живут совместно и связаны сложной сетью семейных отношений. Однако в действительности возможности выбора остаются достаточно широкими в силу того, что счет родства ведется либо только по мужской, либо только по женской линии. В первом случае мы говорим о патрилинейных кланах и линиджах, во втором – о матрилинейных. У разных этносов господствует либо тот, либо другой принцип. Результат оказывается довольно неожиданным: два человека, которые с нашей точки зрения являются очень близкими родственниками, в культуре данного этноса таковыми не считаются. Например, при патрилинейном счете родства дети сестры как бы «выпадают» из того линиджа (а следовательно, и клана), к которому принадлежат дети их братьев, сами братья, отцы и деды. В то же время дети двух братьев остаются в пределах одного и того же линиджа. Именно этим объясняется широкое распространение в примитивных обществах кросс-кузенных браков (сын брата и дочь сестры подходят друг другу как супруги, поскольку оказываются в разных линиджах) и почти повсеместный запрет браков между параллельными кузенами (сын и дочь двух братьев остаются в линидже их отца).

Однако регулирующая роль систем родства не ограничивается сферой подбора половых партнеров. Буквально каждый шаг в жизни человека определяется его различными правами и обязанностями в отношении лиц, так или иначе классифицируемых в сложной системе родственных отношений. Например, у нуэров семья жениха отдает отцу невесты в качестве выкупа за нее 40 коров, которых тесть затем распределяет среди своих родных строго определенным образом. Себе он оставляет 8 коров, трех предоставляет своей супруге. Старшие братья тестя и тещи получают по 4 коровы, младшие братья – по 2, двоюродные братья – по 3 и старшие сестры – по 1. Старшему брату невесты достается 7 коров, ее старшему кузену – 2. А вот другой пример, касающийся теперь уже конфликтных ситуаций в обществе нуэров. Если произошло смертоубийство, любой из родичей погибшего по праву кровной мести может убить кого-либо из близких родичей убийцы. Однако ему запрещено применять месть в отношении двоюродных братьев убийцы, если те являются детьми брата его матери или сестер матери либо отца, ибо те, как уже говорилось, не принадлежат к линиджу убийцы.

Все это с очевидностью подводит нас к выводу, важность которого трудно переоценить. Люди конструируют в своем сознании социальную среду, в которой и живут, подменяя, в большей или меньшей степени, сконструированными образами объективно существующую реальность. Этот во многом вымышленный образ мира в общих чертах выглядит однотипным в культурах разных этносов с примитивными формами экономики. Но у каждого данного этноса он может иметь свои собственные, подчас неповторимые, черты. Именно поэтому некоторые ученые считают, что у аборигенов Австралии существует столько же разных систем родства, сколько племен обитает на этом континенте. Людям, живущим в современном мегаполисе, в окружении соседей по дому, большинство из которых мы едва знаем в лицо, трудно осознать до конца ту колоссальная роль, которую играют родственные отношения в сегментарных обществах с их примитивными формами экономики. Такая система строго регламентирует взаимоотношения людей в коллективе и в значительной степени упрощает общение, поскольку для каждой обыденной ситуации изначально заданы освященные традицией стандарты поведения.

Но вернемся к вопросам регулирования нарушений этих стандартов в условиях отсутствия в обществе каких-либо институтов власти.

Как уже было сказано, у нуэров убийство члена другого племени никак не порицается в кругу убийцы. Как отомстить за убитого – это проблема чужаков, которых в общине рассматривают обычно как потенциальных военных противников. Но когда нуэр убивает жителя своей либо соседней деревни, родичи убитого не только имеют право мстить, но и окажутся покрытыми позором, если не направят на такое отмщение всю свою энергию. А коль скоро все жители деревни или округа находятся в родстве друг с другом, в противостояние сразу же оказываются втянутыми множество людей.

Чтобы устранить опасность возникновения длительной кровной вражды, необходимо привлечение посредника, в качестве которого выступает «вождь в леопардовой шкуре». Виновник преступления, не теряя времени, устремляется в его жилище, ища там временного убежища от возмездия со стороны родичей убитого. (Спасаясь от гнева последних, он успевает, однако, захватить с собой вола, барана либо козла для жертвоприношения.) В таком добровольном заключении убийца проводит подчас несколько недель, пока не окончатся похоронные церемонии. За это время страсти отчасти утихают, так что вождь может приступить к переговорам с родичами убитого и убийцы. От первых требуется согласие принять компенсацию за пролитую кровь, от вторых – устная гарантия, что они передадут пострадавшим в качестве компенсации приличное к случаю количество скота. Обычно речь идет о 40–50 коровах.

Коль скоро для членов общины нет ничего хуже устойчивой кровной вражды, согласие обеих сторон почти наверняка будет получено. Однако вождю обычно приходится потратить много времени и энергии, чтобы склонить к миру родичей убитого, поскольку, чтобы не утратить достоинства в столь щекотливом деле чести, им следует проявить определенное упрямство. Заставить же их пойти на мировую силой своего авторитета вождь не в состоянии, ибо никто не может принудить нуэра сделать какой-либо шаг вопреки его воле. Так что роль вождя в данном случае – не более, чем роль посредника в переговорах, позитивный исход которых фактически предрешен заранее. Сами нуэры, по-видимому, не испытывают ни малейшего преклонения перед этой фигурой, выполняющей чисто ритуальные функции. «Мы выбрали их, дали им леопардовые шкуры и сделали их нашими вождями, – говорит нуэр, – чтобы они участвовали в жертвоприношениях по случаю убийства».

Экстренное урегулирование конфликтов, способных породить кровную вражду, у нуэров сравнительно легко осуществляется внутри деревни либо при возникновении трений между жителями деревень, расположенных по соседству. Однако если вражда возникает между более крупными территориальными сегментами общества – такими, как отделы племени, в столкновении между ними может погибнуть сразу несколько человек. При этом зачастую нет непосредственно заинтересованных лиц, которые готовы были бы немедленно вступить в посредничество для выплаты компенсаций. Родичи убитых просто поджидают нового столкновения, чтобы сполна отомстить за все свои потери. В такой ситуации трещина между сегментами расширяется до тех пор, пока позитивные контакты между ними не прекратятся полностью. В результате первоначально единое племя раскалывается на два, не имеющих никаких обязательств по отношению друг к другу.

Еще легче происходит распад общин у южно-американских индейцев яномамо, у которых, в отличие от нуэров, нет, например, привязывающих семью к определенной территории загонов для скота, а плантации зачастую расположены на значительном расстоянии от поселка. В их общинах часто происходят стычки, влекущие за собой уход целой группы людей, связанных родством, общностью интересов и силой авторитета воина, берущего на себя роль лидера в такой отделяющейся группировке.

Американский антрополог Наполеон Чагнон, изучавший жизнь и нравы яномамо в 70-х гг. XX в., пришел к выводу, что расщепления общины реальнее всего ожидать после того, как численность ее членов достигнет примерно сотни персон. При численности в 40–60 человек деревня может выставить в качестве боевого отряда для защиты от набегов соседей около 10 воинов, что недостаточно в условиях взаимного недоверия, коварства и непредсказуемости, царящих в отношениях между общинами. Вдвое большее число бойцов, что соответствует общей численности общины порядка 100 человек, делает группу менее уязвимой и обеспечивает более успешные набеги на соседей для похищения тамошних женщин. Однако при дальнейшем росте общины резко увеличивается вероятность внутренних раздоров, и именно на этой стадии община обычно раскалывается. Знакомясь с жизнью намбиквара (материальная культура которых, кстати сказать, очень близка к культуре яномамо), мы уже видели, с какой легкостью распадаются их группировки в условиях кочевой лагерной жизни. Верхний предел численности ее членов обусловлен не только тем, что большая группа просто не в состоянии прокормить себя продуктами охоты и собирательства. Немаловажно и то, что в малой группе вероятность возникновения трений, конфликтов и напряженности несравненно ниже, чем в большой. В этом прекрасно отдают себе отчет охотники и собиратели Южной Африки – бушмены, которые объясняют чужеземцам, что жизнь в большом коллективе чревата возникновением вражды.



Но если обычное состояние общины сегментарного общества – это мир, лишь эпизодически омрачаемый кратковременными вспышками гнева и насилия, то совсем по иному выглядят взаимоотношения между общинами. Вот что писал, в частности, Миклухо-Маклай по поводу общего социального климата на северо-восточном побережье Новой Гвинеи: «Войны здесь, хотя и не отличаются кровопролитностью (убитых бывает немного), но зато очень продолжительны, переходя часто в форму частных вендетт, которые поддерживают постоянное брожение между общинами и очень затягивают заключение мира или перемирия. Во время войны все сообщения между многими деревнями прекращаются, преобладающая мысль каждого: желание убить или страх быть убитым... Положение дел таково, что ни один туземец, живущий у мыса Дюпере, не осмеливается дойти, следуя вдоль берега, до мыса Риньи, что составляет 2 или 2,5 дня ходьбы».

Так выглядела ситуация в 1870-х гг. , но она, очевидно, не претерпела существенных изменений по крайней мере до 1930-х гг. , когда на Новой Гвинее начали работать американские этнографы. Упоминавшаяся уже Маргарет Мид в следующих словах описывает отношение к чужакам у горных арапешей, живущих несколько западнее Берега Маклая: «Дети арапешей вырастают, деля людей в мире на две большие категории. Первая категория – это родственники – триста-четыреста человек, жители их собственной местности и жители деревень в других местностях, связанные с ними брачными отношениями и длинными генеалогическими линиями... Вторая – чужаки и враги, обычно называемые варибим, люди с равнин, буквально – «люди с приречной земли». Эти люди с равнин играют в жизни детей двоякую роль – пугала, которого надо страшиться, и врага, которого надо ненавидеть, высмеивать, перехитрить, – существ, на которых переносится вся враждебность, запрещенная в отношениях между членами своей группы».

Впитанная с молоком матери ксенофобия (от греческих слов «ксенос» – чужой, «фобос» – страх, ненависть) чрезвычайно характерна для первобытного сознания членов сегментарных обществ во всем мире. Она коренится, во-первых, в воинствующем этноцентризме экономически отсталых народов, в их представлениях о своем превосходстве и исключительности и, во-вторых, в непоколебимой убежденности, что все несчастья, грозящие общине, проистекают из колдовства чужаков-соседей.

Не следует удивляться, поэтому, что смерть члена общины – это уже достаточный повод для того, чтобы отплатить сполна соседям, заколдовавшим умершего. Миклухо-Маклай в своих путевых дневниках подробно описывает именно такой случай. В деревне Горенду внезапно умер мужчина 25 лет отроду, до этого никогда не болевший. Отец, дядя и другие родственники покойного, жившие в Горенду и в соседней прибрежной деревне Бонгу, принялись уговаривать прочих мужчин предпринять военный набег на ненавистных им горцев. Предложение не вызвало возражений. Единственная трудность, вставшая перед разгневанными папуасами, состояла в том, чтобы решить, на какую из двух близлежащих горных деревень нужно напасть для отмщения умершего. «Это разногласие, – пишет Миклухо-Маклай, – они, однако же, надеялись уничтожить весьма простым способом, а именно: напасть сперва на одну, а затем и на другую деревню».


Миклухо-Маклай


Это наблюдение позволяет в двух словах коснуться общих принципов взаимоотношений в сегментарных обществах, где, пожалуй, наиболее полно воплощается известный девиз «Анархия – мать порядка».

Все мы убеждены в том, что правила человеческого общежития зиждятся не только на законе, на принуждении и на страхе перед наказанием за антисоциальные проступки, но также на неких фундаментальных нормах морали и нравственности, нарушение которых карается не юридическими санкциями, а всего лишь неприятием и осуждением со стороны наших близких и коллектива в целом. Казалось бы, в обществе, где социальные институты поддержания законопорядка находятся в зародышевой стадии своего развития, нормы поведения, основанные на велениях морали, должны играть главенствующую роль. Между тем, вопреки мнению ученых, полагающих, что такие категории человеческого поведения, как, например альтруизм, чувство справедливости, благородство по отношению к слабому представляют собой непременные свойства Человека Разумного, наш экскурс в мир первобытных, по существу, культур позволяет усомниться в этом.



Наблюдая за нравами намбиквара, яномамо или асматов, как не вспомнить следующее знаменательное замечание Маргарет Мид: «Один за другим различные аспекты человеческого поведения, которые было принято считать непременным следствием нашей природы, оказались простыми продуктами цивилизации, то есть чем-то таким, что наличествует у жителей одной страны и отсутствует у жителей другой, хотя последние могут принадлежать к той же самой расе».

Разумеется, на фоне той ксенофобии, которая определяет психологический настрой отдельных индивидов, для ведения постоянных войн между общинами имеются и материальные причины, различные в разных культурах.

Может показаться неожиданным, но в сегментарных обществах обычно не воюют из-за земли, и лишь в немногих случаях (таких, например, как горный микроэтнос эйпо на западе Новой Гвинеи) войны между общинами непосредственно порождаются конкуренцией за пространство и имеют целью защиту своей территории от чужаков.

У яномамо, по словам самих этих индейцев, главной, если не единственной целью военных набегов на соседей является похищение тамошних женщин – моногамный брак в этом обществе не в чести, и большинство мужчин имеет по несколько жен, приобретаемых, главным образом, насильственным путем. При этом, этнографы, изучавшие общества с примитивной экономикой, неоднократно подчеркивали, что людям здесь далеко не чужда романтическая любовь. Вместе с тем трудно представить себе, что идеалы любви и верности могут играть сколько-нибудь существенную роль в организации семейной жизни, если женщина рассматривается как вещь, которую всегда можно похитить в соседней общине силой. При такой системе каждая вновь приобретенная мужчиной жена становится еще одной рабыней в составе полигамной ячейки, устойчивое существование которой абсолютно не гарантировано в условиях перманентной межобщинной вражды, когда выживает лишь тот, кто хорошо усвоил «право дубины и копья». В подобной ситуации ревность для женщины – непозволительная роскошь, а ведь считается, что именно это чувство лежит в основе моногамного брака в современном обществе европейского типа. При многоженстве, которое в сегментарных обществах почти неизменно оказывается вполне узаконенной, а местами – всячески поощряемой обществом формой семьи, женщина озабочена совсем другим. А именно, насколько полезной помощницей станет для нее очередная жена, приобретенная ее мужем. Когда индеец яномамо из общины саматари приводит к своему очагу юную пленницу, захваченную во время набега на общину караветари, старшая из двух его других жен сетует, что девушка слишком хрупка и миниатюрна. «Лучше бы взял себе женщину покрупнее, – говорит расстроенная индеанка, – чтобы она могла носить мне хворост».

Разумеется, далеко не во всех сегментарных обществах неприкрытое насилие занимает столь видное место в сфере брачных отношений, как у индейцев яномамо. Что же касается экономического значения полигинии как способа приумножения числа работников в семейной ячейке и, соответственно, ее материального благополучия, то этот принцип сохраняется практически во всех обществах с примитивной экономикой.



Например, у нуэров Восточной Африки девочки и женщины брачного возраста также оказываются в числе военных трофеев, хотя здесь главная цель межплеменных войн и набегов на общины других этносов – захват скота. Нуэры периодически осуществляют разбойничьи нападения на общины соседнего народа динка, связанного с нуэрами общими этническими корнями и так же, как и нуэры, живущего скотоводством. Постоянно воюя против динка, нуэры, однако, не нападают на другие народы, живущие с ними по соседству, например на шиллуков и ануаков. Когда нуэра спрашивают, почему те не подвергаются агрессии, он отвечает: «У них нет скота. Нуэры воюют только с теми народами, у которых есть скот. Если бы у них был скот, мы бы нападали на них и отнимали его, потому что они не умеют сражаться, как сражаемся мы».

Мотивы, лежащие в основе межобщинной и межплеменной вражды у некоторых этносов Новой Гвинеи, не выглядят для нас столь откровенно меркантильными, как те, что порождают войны у яномамо и нуэров. Здесь узаконенная вековой традицией охота на людей из числа «чужаков» гармонично вписывается в целостную систему архаических верований и причудливых ритуалов, которые определяют самосознание индивида и всю идеологию местной первобытной культуры. Я имею в виду так называемую «охоту за головами», по сей день практикуемую папуасами этноса асмат, живущими в юго-западной части Новой Гвинеи. «Асмат» в буквальном переводе означает «истинные люди». Такая самооценка, однако, не мешает этим папуасам расценивать в качестве полноценного охотничьего трофея голову своего единоплеменника из другой общины, а не только голову пришельца с белой кожей (например, миссионера), не относимого здесь к числу истинных людей.

Люди асмат занимаются охотой и рыболовством, а из сердцевины стволов дикорастущих саговых пальм изготовляют нечто вроде богатой крахмалом крупы, которая составляет основу их питания. Живут эти папуасы в благоустроенных деревнях, в каждой из которых обязательно есть так называемый мужской дом, представляющий собой своеобразный клуб для проведения всевозможных церемоний и ритуалов. Число жителей в этих деревнях колеблется от нескольких сотен до полутора тысяч человек. Никаких добрососедских сношений между деревнями обычно нет, и составляющие их общины находятся в состоянии постоянной вражды друг с другом.

Это и понятно, поскольку, согласно местному обычаю, инициация (посвящение в мужчину) каждого мальчика в деревне требует в качестве необходимого условия приобретение очередного трофея – головы кого-либо из мужчин другой общины. Важно то, что имя этого человека должно быть заранее известно его убийце, поскольку это имя будет присвоено юноше в момент инициации. Вместе с именем к нему должны перейти также сила, энергия и половая потенция убитого. Разумеется, каждый эпизод гибели члена одной общины рано или поздно влечет за собой ответный акт мести, так что потери обеих сторон неуклонно увеличиваются.

Еще сравнительно недавно охота за головами практиковалась и в других этносах Новой Гвинеи (например, у чамбули и абеламов на севере центральной части острова), а также жителями островов Микронезии и Меланезии в юго-западном секторе Тихого Океана. Например, на архипелаге Палау (Каролинские острова), лежащем примерно в 1 тыс. км к северо-западу от Новой Гвинеи, политическая обстановка в последней трети XIX в. выглядела, по свидетельству Н.Н. Миклухо-Маклая, следующим образом. «Войны – писал ученый, – очень часты в архипелаге, и самые ничтожные причины считаются достаточными для ведения их. Они значительно влияют на уменьшение населения, так как независимых друг от друга участков много, и все они постоянно ведут войну. Эти войны более похожи на экспедиции для добывания голов и, кажется, даже преимущественно ведутся с этой целью». Согласно местной традиции, голова чужака требовалась в то время для торжественного открытия мужского клуба в деревне.

На островах Адмиралтейства, примерно в 300 км к северу от Новой Гвинеи, во времена МиклухоМаклая был широко распространен каннибализм. Убитых во время набега на соседей доставляли на каноэ в деревню и съедали, а черепа их в дальнейшем хранили в мужском доме. Береговые жители охотились также на женщин и детей, спускавшихся с гор на побережье для поисков «даров моря». Не чужды были каннибализма и некоторые общины папуасов на Берегу Маклая. Здесь также поедали всех чужаков, независимо от их пола и возраста, которых удавалось захватить во время военной экспедиции или просто мимоходом. Недаром папуасы из той деревни, где находилась резиденция Миклухо-Маклая, отказывались сопровождать его в экскурсиях в соседние деревни. «Нет. Нельзя. Убьют! Всех убьют! Съедят!» – и это все, чего ученый мог добиться от своих проводников.

Миклухо-Маклай особенно подчеркивал «подлый», по его выражению, способ ведения войн у туземцев. Он пишет, что в их представлениях «... всякая хитрость, обман, засада считаются позволенными; даже нисколько не считается унизительным, если убивают при помощи большого числа людей одного человека, даже женщину и ребенка. Главное – добыть неприятельскую голову».



И если неравенство партнеров по семейной жизни в сегментарных обществах не должно слишком удивлять нас, – коль скоро его отголоски и по сей день не дают покоя борцам за равноправие женщины, то что действительно плохо укладывается в голове – это отсутствие в таких обществах каких-либо элементарных моральных запретов во взаимоотношениях с себе подобными, принадлежащими к общинам «чужаков». Когда читаешь (в записи известного итальянского энографа Этторе Биокка) воспоминания белой бразильянки Елены Валеро, которая в раннем детстве была похищена индейцами яномамо и прожила с ними около 20 лет, просто диву даешься, какой гремучий сплав непредсказуемости, наивного коварства и бессмысленной жестокости представляет собой поведение этих индейцев. Одна община приглашает на пиршество другую и ничтоже сумняшеся, истребляет мужчин-гостей по одному подозрению в каком-то их злом умысле. Или же мужская часть общины внезапно решает настичь гостей, только что покинувших их деревню, и уводит к себе всех женщин своих недавних друзей. Женщине, пытающейся спастись бегством, посылают вслед отравленную стрелу, а в момент нападения на соседей расстреливают из луков детей, попавших под горячую руку.

У гордых скотоводов нуэров, обладающих, по словам Эванс-Причарда, сильно развитыми представлениями о справедливости, – когда речь идет о взаимоотношениях с членами своей общины – набеги на общины динка считаются рутинным способом времяпровождения и даже своего рода развлечением. Мальчики, которых в обществе нуэров с раннего детства приучают решать все споры дракой, мечтают о том времени, когда они, сразу же после инициации, смогут принять участие в походе против динка и тем самым быстро обогатиться и приобрести репутацию воина. При таких набегах, как уже было сказано, женщин брачного возраста, девочек и мальчиков рассматривают в качестве военных трофеев наравне со скотом. Что же касается старух и младенцев, то их до недавнего времени забивали дубинами, а тела бросали в пламя подожженных деревенских построек.

Отсутствие каких-либо моральных и этических обязательств перед «чужаками», даже если они принадлежат к тому же этносу и к той же культуре, и вытекающее отсюда наивно-жестокое, инфантильное пренебрежение ценностью человеческой жизни – вот те черты, которые оказываются общими для всех тех анархических обществ Африки, Южной Америки и Океании, которые прошли перед нашими глазами. Увы, отголоски этих варварских обычаев бытуют еще и в нашем «развитом» индустриальном обществе, но здесь на страже безопасности индивида стоят право и законопорядок, нередко, к сожалению, нарушаемые.

Все это на мой взгляд, сильно подрывает позицию тех, кто верит, что фундаментальные нормы морали изначально свойственны человеческой природе. Очевидно, мораль и нравственность должны были пройти столь же долгий путь эволюции, как и сами социальные системы человека, чтобы идеи добра, гуманизма и справедливости стали хотя и не достижимым в полной мере, но по крайней мере провозглашенным во всеуслышание идеалом жизни общества.

 
 

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Е. Н. Панов мир и война* iconВойна, изменившая мир
Организаторами конференции являлись студенты, аспиранты и преподаватели кафедры истории России и зарубежных стран камгу им. Витуса...

Е. Н. Панов мир и война* iconСоздание новых органов управления советской Россией
Термины: гражданская война, продразвёрстка, вчк, вцик, снк, Учредительное собрание, Брестский мир, «военный коммунизм»

Е. Н. Панов мир и война* iconФедеральное государственное автономное образовательное учреждение...
Она принесла с собой колоссальные разрушения, которые мир смог убрать только в наше время. Война, длившаяся долгих 6 лет, унесшая...

Е. Н. Панов мир и война* iconНазвание проекта
«современный ребенок в современном мире: открытый мир, эффективный мир, доступный мир»

Е. Н. Панов мир и война* iconОтчёт о работе кафедры онтологии и теории познания за 2015 г. Содержание
Дьяков А. В. Латур Б. Пастер: Война и мир микробов, с приложением "Несводимого". Пер с франц. А. В. Дьякова. Спб.: Изд-во Европейского...

Е. Н. Панов мир и война* icon§ 63. Мир в начале XX в. Мир в начале XX в
К началу XX в мир значительно из­менился. B большинстве стран Западной Европы, в Северной Америке и Японии завершился процесс модернизации,...

Е. Н. Панов мир и война* iconРоберт Нейк Третья мировая война: какой она будет?
Для создания средств защиты от кибератак потребуется значительное время, но пока этого не произошло, мир подвергается новым серьезным...

Е. Н. Панов мир и война* iconИ современный мир
Хх столетии, и том влиянии, которое она оказала на современный мир. Это ключ к пониманию того, почему современный мир вступил в эпоху...

Е. Н. Панов мир и война* iconИстория Краснодара Гражданская война в России Великая Отечественная война Геральдика Экономика
Город расположен на правом берегу реки Кубань, в 1350 км от Москвы, на границе с Адыгеей. Территория города — 840 кв км

Е. Н. Панов мир и война* iconЛитература 5 класс
...






При копировании материала укажите ссылку © 2016
контакты
e.120-bal.ru
..На главную