Толерантность и современный мир






НазваниеТолерантность и современный мир
страница9/24
Дата публикации08.02.2015
Размер3.65 Mb.
ТипДокументы
e.120-bal.ru > История > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24
§ 3. Тирания большинства
Уже следующее за И. Бентамом поколение либералов начало осознавать эти противоречия. «Различие между двумя школами философии, – писал Д.С. Милль, – одна из которых опирается на интуицию, а другая – на опыт, не является лишь вопросом оторванной от жизни спекуляции; оно чревато практическими последствиями»149. Представление о том, что некоторые истины можно постигать посредством интуиции и не прибегать к опыту Д.С. Милль рассматривал как основание ложных доктрин и несовершенных социальных и политических установлений. Если различия между людьми рассматривать как врожденные и потому неустранимые, то социальные и политические проблемы не могут ни осознаваться, ни решаться рационально. Если же стоять на почве опыта, то единственными эмпирически фиксируемым благом является счастье, а счастье большинство людей понимает как комплекс удовольствий и наслаждений и ничуть не утруждает свое сознание и поведение кантовой антиномией счастья и долга. Д.С. Милль соглашался с Бентамом в том, что главная задача этики – забота о всеобщем счастье, однако придал этому представлению специфическую окраску.

Во-первых, он пытался доказывать истинность и правильность гедонизма, тогда как Бентам принимал эту моральную установку без доказательств. Аргументация Милля сводится к формулировке следующих положений: все люди стремятся к удовольствиям; благо (добро) есть то, чего желают люди; следовательно, удовольствие есть единственное благо. Иными словами, Милль доказывал справедливость этического принципа посредством ссылки на психологические факты.

Во-вторых, Д.С. Милль модифицировал исходное гедонистическое представление о том, что люди руководствуются исключительно эгоизмом и чувствами. Предпосылки такой модификации содержались уже у Бентама. Милль полагал, что всякое удовольствие есть благо, а не только эгоистическое и чувственное удовольствие.

В-третьих, он провел различие между удовольствиями низшего и высшего порядка и на этом основании назвал свою этику «утилитаристской» для того, чтобы подчеркнуть ее несовпадение с чистым гедонизмом. Поскольку удовольствия не равны друг другу, Милль заключал: лучше быть недовольным Сократом, чем довольным глупцом. Отсюда вытекало, что удовольствие само по себе не может быть критерием добра и зла, а жизнь не настолько проста, чтобы помещаться в гедонистические схемы.

Критика морального схематизма, претендующего на универсальность, повлекла за собой критику общества, устроенного по либерально-утилитаристским образцам. А. Токвиль защищал свободу индивида, но одновременно критиковал индивидуализм: это – продукт слабости разума и пороков сердца, он губителен для общества, потому индивидуализм должен быть преодолен свободой150. У Токвиля вообще выстраиваются устойчивые альтернативы деспотизма и индивидуализма, свободы и коллективных действий, публичных дел.

Не менее странен, если подходить с мерками популярного ныне в России Ф. Хайека, индивидуализм Д.С. Милля. Начиная знаменитое эссе «О свободе», он сразу заявляет, что его предмет – свобода гражданская или общественная, а затем последовательно доказывает, что принцип свободной торговли отличается от принципа индивидуальной свободы и вообще к нему непричастен, хотя имеет свое основание. В современных исследованиях либеральной философии, этики и политики точка зрения Д.С. Милля на индивидуализм связывается не с классическим либерализмом, а с концепций кооперативного социализма как единственно возможного способа преодолеть пороки существующего общества151. Тем самым исходное либерально-индивидуалистическое понимание свободы и толерантности ставится под сомнение.

Чтобы разобраться в природе этих сомнений, необходимо уяснить: что имели в виду Д.С. Милль и А. Токвиль, когда писали о нивелировке и равенстве индивидов, которые воплощаются в тирании большинства и угрожают свободе?

Прежде всего эта нивелировка не предлагает имущественного равенства. Как отмечает Токвиль, давление на богатых и бедных остается и при демократии. Не может быть также речи о том, что индивиды имеют равные возможности стремиться к власти и влиять на власть. Следовательно, демократия должна предотвратить возможность того, чтобы богатая и могущественная часть общества господствовала над бедной и слабой его частью152. Демократия должна найти способы преодоления экономического и политического неравенства. О равенстве в положительном смысле слова можно говорить лишь как о всеобщем признании равного морального достоинства людей. Это позитивная сторона социальных процессов, с которой Милль и Токвиль связывали многие надежды. Но не она вызывала у них беспокойство и тревогу.

Отрицательная сторона развития европейского и северо-американского общества проявляется в культурной нивелировке из-за чего «различия во взглядах и мировоззрении основной массы людей становятся не существенны»153. А без этих различий невозможно ни развитие личности, ни свободное общество. Капиталистическое общество, движущей силой которого стал средний класс, порождает то, что намного позже Г. Маркузе назовет «одномерным человеком». Эта одномерность оборачивается тиранией большинства. Такая тирания подавляет всякое инакомыслие и само многообразие в обществе намного эффективнее, чем любой абсолютистский режим. Одномерность человека и есть его крайняя нетолерантность. Принцип толерантности в его последовательном развитии приводит к торжеству своей противоположности. Принцип личности (свобода индивида) трудно, а то и невозможно согласовать с принципом демократии (господство большинства).

Экономическое и политическое неравенство, равенство в сфере морали и нивелировка в сфере культуры образуют социокультурный фон капиталистического общества. Фиксация феномена культурной нивелировки привела Токвиля к утверждению о смешении и даже уничтожении классов при демократии. Однако этот вывод не является парадоксальным. Согласно Токвилю, класс есть не столько экономическая группа (различия между такими группами не стираются), сколько «малая родина», «общие цели, традиции, ожидания»154. Эта своеобразная «родина» связывает классовых соотечественников не просто материальными, своекорыстными, эгоистическими, экономическими интересами, а общими ценностями. При этом Токвиль имеет в виду скорее сословия доиндустриального, а не классы индустриального общества. Тем самым он вводит в либерализм элемент консерватизма, приписывая последнему культуротворческое значение. По его мнению, сословия доиндустриального общества сообщали обществу культурное многообразие и культуру связей многообразного. Классы индустриального общества стирают и то и другое, оставляя чистое поле для игры одномерных материальных интересов.

Токвиль не смог увидеть противоречий, нормативно-ценностного культ государства в противостоящих ему мировоззрениях (либерализме и социализме), но его рассуждения об угрозах свободе остаются актуальными по сей день. Где и как возникает «одномерность человека» при демократии, разрушающая свободу как главную ценность либерализма? Согласно Токвилю, она возникает именно в сфере частной жизни индивидов. В этой сфере господствуют материальные интересы. В ней человек порабощен своим благополучием или стремлением к благополучию. Она постоянно принуждает его думать лишь о самом себе, угрожая в конечном счете «заточить его в уединенную пустоту собственного сердца»155. В том же ключе Милль пишет о рутине, повседневности, поглощенности каждой мысли и чувства индивида самим собой или своей семьей, неспособности понимать коллективные интересы и общие цели, жесткой замкнутости жизни в узком кругу156. Следовательно, приватная, частная жизнь человека не есть сфера свободы, а рабства, одномерной и жесткой детерминации. Чем более человек занят собой и своими близкими, тем более он несвободен и тем более его поведение детерминировано совокупностью условий, в которых они живет. Где же и каким образом возможна свобода?

Ни Милль, ни Токвиль не выступают за вторжение внешних сил (прежде всего государства) в частную жизнь человека даже во имя ее «облагораживания». Наоборот, гарантия неприкосновенности частной жизни – этого «самодержавия индивидуума»157 – есть необходимое условие самой возможности свободы. В этом пункте Милль и Токвиль существенно разошлись с другим классиком либерализма XIX в. Б. Констаном. Последний не считал лозунг «свободы предпринимательства» панацеей для решения всех социальных проблем, концентрировался на проблематике структуры государства и механизмов его функционирования, – не связывал либерализм с утилитаризмом, подчеркивал роль права в функционировании государства и вообще считал государство главной гарантией защиты частных интересов, предотвращения морального зла и создания таких условий, которые благоприятствуют гражданской активности158. Милль не был настроен столь оптимистически в отношении государства, но главную опасность свободе видел в посягательстве на индивида не со стороны государства, а со стороны общества. Речь идет о большинстве общества, подвергшемся культурной нивелировке, а также государстве, если только оно выступает орудием такого общества и представителем его интересов.

Подлинная свобода возникает в публичной сфере как явление политическое. Именно политика способна разомкнуть узкий круг приватного, частного бытия. Она «делает всеобщим достоянием склонность и привычку к ассоциациям; она вызывает желание объединяться и обучает искусству создания союзов массы людей, которые в противном случае всегда жили бы сами по себе»159. Политика вводит индивида в многообразие жизненных ситуаций и придает его деятельности измерение всеобщности и общезначимости. По замыслу Милля и Токвиля, политика преодолевает узость и одномерность детерминации человеческой жизни материальными интересами. Жизнь людей, вынужденных заниматься лишь собственными делами, наполовину теряет смысл160. Политика есть способ объединения людей, а не их государственного оформления. Она способствует достижению высшей цели общественной жизни – развитию человека в многообразии и полная свобода его природы расширять себя в бесчисленных направлениях. Глубинный смысл своей концепции Милль выражает следующим образом: «Не ослабления, а, напротив, усиления в индивидууме самоотверженного стремления к благу других, – вот чего хочет излагаемая нами доктрина; но при этом она признает, что не кнут и не плеть (понимая это в буквальном и в метафорическом смысле), а другие средства должны избирать благодетели для убеждения своих ближних в том, что есть благо»161.

Публичная жизнь есть условие и форма расширения природы человека, – таково кредо Милля. В его концепции происходит переход от идеи индивидуализма (маленького, изолированного, несвободного «я» частной жизни) к идее индивидуальности – свободного «я», обогащенного со-бытием с другими «я». Корень противоречия между современным либералом Ф. Хайеком и классическим либералом Д.С. Миллем уходит именно в эту идею. Хайек считает миллевскую интерпретацию индивидуальности «ложным индивидуализмом», тогда как «истинный индивидуализм», по его мнению, заключается в индивидуализме маленького «я» приватной жизни. Однако как раз от миллевской концепции индивидуальности отправляется та теория и практика, которая отражала кризис классического либерализма и в конце XIX в. получила название «неолиберализм» или «социал-либерализм». О причинах кризиса речь будет идти в дальнейшем. Сейчас зафиксируем исходную посылку нового или социального либерализма: «в индивидуализме мы потеряли свою индивидуальность»162 и его стратегию: «общественный, совместный поиск индивидуальности»163.

Невозможно утверждать, что данные посылки и стратегия были реализованы в практике социального реформизма кейнсианского типа и в современных «благоденствующих государствах» в целом. В то же время, если учитывать реальности XX в., данная практика спасла капитализм и либеральную демократию. Она глубоко трансформировала их, но не достигала высокой цели совместного поиска индивидуальности. Более того, практика социального реформизма отодвинула эту цель на второй план. Именно по этой причине об этой цели необходимо напомнить сейчас, поскольку она не снята с «повестки дня» человечества. В то же время формы социального реформизма, предлагаемые данной моделью, по всей видимости, исторически исчерпаны, ибо в 1970–80-е гг. XX в. – вначале на Западе, а затем и в России возобладали их либерально-консервативные альтернативы, на сей раз выступающие в идейной упаковке «постмодернизма»164. Последний просто постулирует невозможность реализации любых проектов преобразования социокультурного бытия и, следовательно, принципиальную неразрешимость противоречий любых нормативно-оценочных систем.

В связи с этим напомним, что Милль и Токвиль исходили из факта фундаментальной раздвоенности человека на «бюргера» (частное лицо) и «гражданина» (субъекта публичных дел и политики), причем за каждой из данных сторон признавалась своя особая сфера реализации. Ни тот ни другой не пытались дать упрощенное решение проблемы свободы, которое сводилось бы к реинтеграции человека в некоторую цельность и к восстановлению его как «политического животного» в античном смысле слова, ибо на практике это означало бы подавление сферы частных интересов и приватной жизни. Классиков либерализма интересовала фундаментальная проблема социально-экономического и политического бытия: как при раздвоенности и гарантированной защищенности частно-приватной сферы человек может быть ответственным гражданином? Если социально-экономическое бытие порождает индивидуализм приватности, то может ли политическое бытие (т. е. государство и все остальные политические институты) обеспечить индивидуализм публичности и снять указанную раздвоенность?

Поглощение гражданина бюргером и безраздельное господство в обществе частных интересов и есть причина «одномерности» человека. А всеобщее бюргерство – это тирания большинства и царство посредственности, не знающее толерантности. Поэтому Милль со всей категоричностью писал: «Представительные институты малоценны, и они могут стать простыми инструментами тирании или интриг, если большинство избирателей не заинтересованы в своем правительстве, чтобы участвовать в голосовании, или же, если они вообще голосуют, то делают это не по публичным мотивам, но продавая голоса за деньги или голосуя по знаку того, кто контролирует их, или того, кого они поддерживают исходя из частных соображений»165. В этом отрывке философ критикует всю систему представительного правления на основе опыта наиболее развитых демократических стран – Англии и США. А поскольку он описывает основные мотивы участия людей в голосовании, постольку его критика сохранит свою актуальность до тех пор, пока хоть один гражданин будет руководствоваться такими мотивами. Между тем вся система средств массовой информации и политическая реклама современных демократических государств, включая Россию, свидетельствует, что данные мотивы превращены в принципы функционирования демократических политических систем. Следовательно, ни одна из них не решила проблему, поставленную классиками либерализма.

Отсюда не следует, что Милль выступал противником представительных институтов, каким бы сторонником партиципаторной демократии он не был в тех или иных конкретных случаях. Необходимость таких институтов как раз вытекала из признания факта разделенности человека на «бюргера» и «гражданина». Этот факт фиксирует заведомую невозможность восстановления человека в той целостности, которая предполагалась античной, полисной, прямой, непосредственной демократией. Одновременно Милль ставил в прямую связь превращение государства в машину с отражением в государственной политике во всех ее направлениях только частных интересов в их социально-экономическом (социальная структура) и корпоративном (профессиональная структура) виде. В результате государство реализует бюргерство за счет гражданства. Государство становится машиной, поскольку превращает все социальные и политические проблемы в проблемы, с которыми «нужно обращаться так же, как с любой проблемой бизнеса»166.

Итак, условие законченной технологизации политики и власти, машинизации государства заключается в подавлении гражданина бюргером, а морали – частным интересом или игрой частных интересов. Это и есть тот вариант окончательного разрешения противоречия между техно-рациональным и этическим аспектами политики, которому стремился противостоять Милль со своей концепцией индивидуальности. Этот вариант означает полную тиранию большинства и крах толерантности, возможность которых предвосхитили Милль и Токвиль задолго до институционального оформления и закрепления массового общества167.

Логическая необходимость тирании большинства при таком развитии событий обусловлена социально-историческими противоречиями, прежде всего противоположностью между бюргером и гражданином. Если политика есть технология как набор предписаний, позволяющих достичь целей, которые определяются множеством частных интересов, то это требует полного согласия всех индивидов относительно данных целей и интересов. Без такого согласия невозможно избежать конфликтов, связанных с противоестественным сочетанием либерального принципа свободы с демократическим принципом большинства. Причем типичные мотивы такого сочетания в представительной демократии (безразличие большинства избирателей в отношении правительства, продажа, голосов за деньги, голосование по указанию контролирующего лица или органа; голосование на основе частных соображений индивидов), описанные Миллем, не в состоянии преодолеть раздвоенность индивида на «бюргера» и «гражданина». Иными словами, социальные характеристики индивида противостоят его политическим характеристикам и порождают альтернативу социально-политического устройства общества: чем в большей степени индивид руководствуется частными интересами, тем менее он может быть гражданином; чем в большей степени индивид является гражданином, тем меньше у него шансов преследовать собственные интересы. Причем ни интересы, ни цели не могут быть выражены демократическими институтами.

Указанная альтернатива фиксирует теоретический и политический тупик либерального мышления и политической практики. Свидетельством этого тупика является то, что идея полного согласия всех индивидов относительно целей и интересов органично возникла в рамках самой либеральной традиции. В частности, смысл хайековской концепции конформистского индивидуализма не допускает даже рефлексию относительно мотивов и мнений большинства, игнорируя и подавляя любые отклонения в понимании целей и интересов индивидов. Этот смысл достаточно четко объяснил Л. Мизес (другой «столп» австрийской экономической школы, к которой принадлежал и Ф. Хайек), когда писал о том, что его модель либеральной экономики и политики предполагает «далеко идущее единодушие среди людей, относительно выбора высших целей»168. Но как определить эти «высшие цели», детерминирующие «единодушие» (т. е. всеобщее согласие) людей? Если судить по практическим рекомендациям представителей австрийской школы, то единодушие сводится к способности людей существовать в замкнутом, но постоянно расширяющемся круге всеобщего бюргерства или «производства ради производства». Его бесцельность и должна быть принята людьми за некую «высшую цель». Причем выражение «далеко идущее единодушие» свидетельствует о стремлении автора с помощью метафоры затушевать саму проблему соотношения «бюргерства» и «гражданства» и вытекающую из нее альтернативу социального и политического порядка.

Согласуется ли эта цель со взглядами классиков либерализма? В констатирующей и диагностической частях исследования взгляды Токвиля и Милля совпадают. Различие между ними обнаруживается в рецептах преодоления общественного недуга, угрожающего свободе и индивидуальности человека.

Суть рекомендаций Токвиля сводится к следующему: «В тех странах, где отсутствуют сословные объединения, люди сами должны создать нечто, заменяющее их, и сделать это быстро»169. То есть предлагается модель сословий. Но речь у Токвиля идет не о воспроизводстве тех сословий, которые были известны европейскому феодализму, а о добровольных ассоциациях людей. Их первичную ячейку Токвиль усмотрел в общинах Новой Англии и вслед за Вашингтоном высоко оценил. Главное достоинство таких ассоциаций – способность объединять и связывать людей строгим нравственным порядком в условиях непосредственного участия каждого человека в жизни общины. В результате данные общины продуцируют «истинную и активную политическую жизнь, вполне демократическую и республиканскую по своей сути»170. Другой заменитель прежних сословий, которому уготована важная роль в либерально-демократическом государстве, это «сословие служителей закона – единственное аристократическое сословие, которое без усилий может влиться в демократию и соединиться с ней успешно и надолго»171.

Таким образом, Токвиль выстраивает некую иерархию для гарантирования индивидуальности и свободы и преодоления конфликта между бюргером и гражданином: сословие – добровольная ассоциация – строгий нравственный порядок – непосредственное участие каждого индивида в жизни общины как гарантия его гражданственности – сословие служителей закона. Тем самым идеалы общинной солидарности и аристократизма, восходящие к более древним формам человеческой общности, переносятся Токвилем в новые условия. Однако если даже допустить, что община есть носитель морали и гарант моральной политики, то трудно доказать, что сословие служителей закона всегда вдохновлялось связью морали и политики. В данной импликации посылка гипотетична, а следствие ни исторически, ни логически недоказуемо.

Токвиль не заметил противоречия в собственной аргументации, но у него хватило проницательности зафиксировать онтологическое условие преодоления конфликта между бюргером и гражданином: чтобы могли образовываться ассоциации, способные возвышать бюргера до гражданина, мало личного интереса. Так, относительно США Токвиль констатирует: «Хотя личный интерес в Соединенных Штатах, как и в любом другом месте, обусловливает большую часть практической деятельности людей, он, однако, не регулирует всю их жизнь»172. Более того, «принимать участие в управлении обществом и говорить о нем – вот самое главное занятие и самое большое удовольствие для американца»173.

В данном случае нас не интересует, насколько адекватно Токвиль описывает американские нравы и реальную действительность прошлого столетия, и то, насколько удовольствие (разговоры о политике) может заменять реальное участие в управлении обществом (дистанцию между данными формами человеческой активности не смог преодолеть ни один политический режим, от деспотических до демократических). Важно, что Токвиль таким образом фиксирует ключевое условие свободы, акцентируя роль морали и моральной мотивации для ее достижения: «Царства свободы нельзя достичь без господства нравственности, так же как нельзя сделать нравственным общество, лишенное веры»174.

Что же может обеспечить такую нравственность в условиях прогрессирующей бюргеризации людей, их превращения в торговцев (по А. Смиту) и производителей (по К. Марксу), а их общества – в торгово-промышленное скопище людей, а не политический союз? Ответ Токвиля на этот вопрос наименее убедителен. В то же время он показателен для иллюстрации внутренней логики развития либеральной политической мысли. По существу, ответ сводится к размышлениям о способах длинным и окольным путем вернуться к религиозной вере. А философы и члены правительства должны «убедить людей в необходимости добиваться в своей деятельности достижения далекой цели; это важнейшая их задача»175.

Итак, мировоззренческая и политическая история либерализма начиналась борьбой с религией и верой, в ходе которой кристаллизовался принцип политического безразличия или толерантности к вопросам религии и веры. Два столетия спустя либерализм признал необходимость религиозной веры для достижения социальных и политических целей, сама «возвышенность» которых не может не насторожить. К какой вере предлагает вернуться Токвиль и как добиться согласия людей относительно веры с учетом того, что такое согласие в принципе недостижимо? Если поставить этот вопрос, то приходится возвращаться не к ясной и дающей готовые ответы на поставленные вопросы христианской вере, а к локковской проблематике толерантности. Но такая толерантность уже позади и не может быть «пересажена» в условия массового общества.

Неясно также, кто и как формулирует «далекую цель», в необходимости стремиться к которой должны убеждать людей философы и члены правительства. По сути дела, роль последних заключается в том, чтобы быть единственным источником мнений и убеждений всех или большинства людей. Тем самым всеобщее согласие оказывается частным мнением микроскопической социальной группы, которую должны слушаться все остальные люди, дабы сложилась идейная общность и объединение людей несколькими основными идеями, «без которого ни одно общество не в состоянии ни процветать, ни просто выжить»176. Токвиль склонялся к такому пониманию связи интересов, морали и политики. Это придает консервативно-авторитарную окраску его рецепту спасения свободы личности, который незначительно отличается от социал-либеральной ориентации Милля.

Милль тоже предвидел опасность всеобщей бюргеризации людей и технологизации политики, противопоставляя ей барьер моральных убеждений, призванных сдержать омассовление людей177. Но если Токвиль связывал в одно целое мораль, общие идеи и религию, то Милль соотносил мораль непосредственно с индивидами и их стремлением к совершенству. По существу, единственным критерием морального бытия индивида и общества становится многосторонность индивидуальности в стремлении к совершенству и плюрализм как социальный и политический коррелят такого стремления. Ибо то и другое по определению отвергают любые надындивидуальные стандарты и образцы: «Первой целью в каждой практической дискуссии должно быть знание о том, что есть совершенство». Именно совершенство, а не польза и всеобщее благо. Миль набрасывает программу социального реформизма, которая подчинена данному идеалу: индивидов нельзя принуждать к каким-либо действиям и поступкам даже во имя их собственного блага; надо лишь создавать условия, при которых индивиды самостоятельно раскрывают свои задатки и склонности и возвышаются к многостороннему существованию. И если продвинуться почти на столетие вперед после написания данных строк Милля, то эта установка отразилась в центральной идее «отца» британского «государства благоденствия» У. Биверджа, изложенной в его плане 1942 г.: «Все граждане должны иметь пособия, соответствующие прожиточному уровню, в качестве права и без проверки их средств существования для того, чтобы индивиды могли на этом свободно основывать свое развитие»178.

В отличие от Токвиля Милль устраняет внешние по отношению к индивиду критерии морали (общинная солидарность и аристократизм) и развивает идею деятельного гражданского участия в жизни общества. На первый взгляд, он находит ключ к предельно широкому пониманию толерантности, поскольку она превращается в индивидуальную свободу как главную ценность. То же самое можно сказать о проблеме отношения государства и морали. Милль рассматривает политическую машину государства (избирательная система, парламент, исполнительная и судебная власть) как продукт воли и деятельного участия людей. Она должна функционировать в соответствии с их способностями и стремлениями, в состав которых входит морально значимое многообразие.

Однако у Милля моральное значение имеет не произвольность индивидуального развития и не множественность любых проявлений жизни. Речь идет исключительно об индивидуальном совершенствовании как идеале человека и многообразии путей и форм такого совершенствования. Автономия индивида и его неподсудность внешним оценкам (за исключением случаев, когда он посягает на свободу других) оказывается набором ригидных требований и предполагает следующие способности индивидов: самостоятельные и целенаправленные действия, свободные от физического принуждения и любых внешних средств манипуляции волей; контроль над страстями и подчинение своего низшего «Я» стремлению к самосовершенствованию; способность давать «закон» самому себе и постоянно его соблюдать как проявление моральной зрелости, без которой понятие автономии становится бессодержательным.

Итак, моральный и политический субъект у Милля задан жестко и вполне определенно: «Под индивидом я разумею человека, который находится в полном обладании своих способностей»179. А как быть индивидам, которые таким требованиям не отвечают, и что делать с обществом, которое состоит из несовершенных членов? «Свобода, – отвечает Милль, – не применима как принцип, при таком порядке вещей, когда люди еще не способны к саморазвитию путем свободы; в таком случае самое лучшее, что они могут сделать для достижения прогресса, это безусловно повиноваться какому-нибудь Акбару или Карлу Великому, если только они так будут счастливы, что в среде их найдутся подобные личности»180.

Нетрудно понять, что преданный сторонник и страстный защитник индивидуальной свободы становится апологетом деспотических режимов, едва только реальный исторический человек, самосовершенствование которого признается главной ценностью, перестает удовлетворять требованиям, предъявляемым к нему идеологом либерализма. Милль примиряет мораль и политическую технологию с помощью идей свободы и прогресса. Однако если техно-рациональная политическая технология содержит элемент деспотизма, то она не может считаться морально оправданной, ибо не строится на признании индивидуальной свободы. Как разрешает классик либерализма это противоречие? «Деспотизм, – меланхолично констатирует Милль, – может быть оправдан, когда идет дело о народах варварских и когда при этом его действия имеют целью прогресс и на самом деле приводят к прогрессу». Значит, ссылки на свободу и прогресс используются как последний аргумент для обоснования исторической необходимости деспотизма или авторитаризма.

Этот ход мысли опять-таки сближает либерализм с другими типами политической философии, прежде всего с марксизмом. Уже шла речь о том, что и либерализм и марксизм считали утилитаристский критерий пользы общезначимым, различали его между собой только в акцентах на его индивидуальные или социальные параметры. Теперь мы имеем дело с общей верой в прогресс, выступающей либо в виде представления о развитии свободы в истории (либерализм), либо в виде представления о «железных законах» истории и ее телеологической цели – коммунизме (марксизме). Эта вера должна быть беспредельной, чтобы полагать, будто «Акбары и Карлы Великие» в конечном счете работают на развитие свободной самосовершенствующейся индивидуальности и что повиноваться им во имя прогресса – беспредельное счастье для «варварских народов».

В российской истории XX в. никто, пожалуй, так не критиковал либерализм, как российский «Акбар» – Владимир Ильич Ленин. Но при обосновании практической политики он использовал классический либеральный аргумент: не надо жалеть диктаторских приемов и останавливаться перед варварскими средствами борьбы с варварством во имя того, чтобы ускорить перенимание западничества варварской Русью. И самое поразительное здесь не отсутствие элементарной логики и невежество Ленина. При такой установке становится неважным, кто и как определяет прогресс и происходит ли он в действительности. Отсутствие этого вопроса в доктрине одного из классиков европейского либерализма и несомненного классика российского марксизма само по себе показательно. Оно устраняет возможность моральной критики действий политических элит, как демократических, так и авторитарных. Те и другие пребывают в благодушной или фанатичной вере, что осуществляют прогресс, рассматриваемый в перспективе освобождения человека или «роста производительных сил». В обоих случаях оправдывается политическое варварство (деспотизм, авторитаризм, тоталитаризм) во имя прогресса.

В этой связи надо подчеркнуть, что XX в. не просто подорвал концепцию прогресса как средства описания глубинной логики истории. Он наложил запрет на использование идеи прогресса для обоснования связи моральных целей и аморальных средств, морали и политики. Такая связь всегда чревата авторитарными и тоталитарными последствиями. Социальный и человеческий прогресс не следует за материальным, не существует никакой автоматической корреляции между экономическим, нравственным, политическим и любым иным прогрессом, – это представление стало общим местом различных направлений социальной и политической философии XX в.181 Тем важнее отметить, что либеральные рецепты спасения индивидуальной свободы и гражданственности от тирании большинства привели к своей противоположности – оправданию авторитаризма. Либеральное отрицание государства уже в XIX в. привело к легитимации деспотических режимов во имя прогресса.

Рассмотрим мыслительное пространство такой аргументации, которая, повторим еще раз, может использоваться либерализмом, консерватизмом и социализмом как различными типами политической философии. Что вообще имеется в виду, когда любой мыслитель и политик говорит прямо или принимает как скрытую посылку тезис: данная страна или общество были, есть и будут «лучше развиты», чем другие страны и общества? Во всех случаях исторического развития любой страны и общества рассматривается один параметр – степень свободы, способности данного социально-экономического строя удовлетворять экономические или другие потребности людей, уровня развития производительных сил и т. д. Данный параметр используется в качестве критерия для суждения о степени развития страны или общества. Те, которые опережают другие по этому критерию, квалифицируются как «более развитые». Одновременно этот критерий квалифицируется как положительная ценность в принятой иерархии ценностей или аксиологической доктрине. Тем самым критерий исторического развития становится одновременно критерием прогресса, на основании которого сравниваются любые страны и общества.

Существуют ли условия истинности такой процедуры? В современной методологии науки сформулированы два таких условия:

1. Любой параметр-критерий не может устанавливаться произвольно или «задним числом», а должен принадлежать к классу переменных, которые рассматриваются в данной теории исторического процесса.

2. Тезис о том, что для данного общества тот или иной критерий приобретает ту или иную ценность («опережает» или «отстает» от других параметров), должен быть выводом не из шкалы социальных или политических предпочтений, а из определенной теории исторического процесса, описывающей механизмы развития данной исторической фазы182.

Из данных условий вытекает недопустимость процедуры, когда установление любого параметра-критерия опережает создание теории исторического процесса. Иными словами, когда вначале устанавливается критерий развития (достигнутая степень развития свободы, производительных сил, модернизации и т. п.), а затем предполагается, что любое общество ведет себя так, что переменные, характеризующие его внутренне состояние, реализуют указанное направление изменений. А классики либерализма полагали, что страны и общества кладутся «на алтарь» свободы, разума и прогресса многочисленными «Акбарами и Карлами». В действительности развитие обществ и стран – лишь одна из характеристик происходящих в них процессов. Социальные процессы не ведут себя так, чтобы сохранялся выдуманный либералами критерий и направление развития. В этом отношении любые критерии и направления равнозначны. В любой точке пространства и момент времени можно сказать, что общество развивается в либеральном, консервативном или социалистическом направлении. А поскольку механизмы развития исторически изменчивы, постольку для разных фаз исторического развития любых стран и обществ должны существовать различные теории исторического процесса. Следовательно, критерии развития тоже исторически изменчивы. Различные внутренние механизмы развития обществ ведут глобальные социальные процессы в различных направлениях183. Отсюда вытекает, что идеи о «свободе» или «производительных силах» как главных критериях исторического развития содержат ровно столько научной истины, сколько ее содержится в либеральной, марксистской историографиях – теориях исторического процесса. Указанная процедура мышления может с успехом использоваться и в либерализме, и в марксизме.
Контрольные вопросы

  1. Теория дескрипции.

  2. Утилитаристская культура и феномен толерантности.

  3. Утилитаристский гедонизм (И. Бентам, Д. Миль).

  4. Маркс и теория социальной полезности.

  5. Тирания большинства.


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24

Похожие:

Толерантность и современный мир iconИ современный мир
Хх столетии, и том влиянии, которое она оказала на современный мир. Это ключ к пониманию того, почему современный мир вступил в эпоху...

Толерантность и современный мир iconНазвание проекта
«современный ребенок в современном мире: открытый мир, эффективный мир, доступный мир»

Толерантность и современный мир iconГладкий Ю. Н., Николина В. В. География. Современный мир. 10- 1 класс
Рабочая программа разработана на основе авторской программы по географии. Современный мир. В. В. Николина,А. И. Алексеев. Е. К. Липкина«Программы...

Толерантность и современный мир iconVii международном научном конгрессе ”Современный Мир: Политика, Экономика,...
Оттавским университетом (Канада) приглашает к участию в VII международном научном конгрессе ”Современный Мир: Политика, Экономика,...

Толерантность и современный мир iconУкраина в огне
Отделом Восточной Европы инион ран, главный редактор журнала «Россия и современный мир»

Толерантность и современный мир iconГладкий Ю. Н., Николина В. В. География. Современный мир. 10- 11 класс
Государственного стандарта среднего (полного) общего образования по географии, утвержденного Приказом Минобразования РФ

Толерантность и современный мир iconНаучно-практическая конференция
Программа фундаментальных исследований Президиума ран «Перспективы скоординированного социально-экономического развития России и...

Толерантность и современный мир iconНаучная конференция
Торговый дом «Библио-Глобус», нп «Гильдия книжников», журналы «Инновации», «Информационные войны», «Россия и современный мир», «Арктика...

Толерантность и современный мир iconРабочая программа по географии 10-11 класс
«География. Современный мир» 10-11 класс соответствует федеральному компоненту государственного стандарта общего образования и составлена...

Толерантность и современный мир icon1. Предмет философии науки. Наука и современный мир
Для остального же мира современная наука еще более поздний феномен. Современная наука "затмевает все остальное со времени возникновения...






При копировании материала укажите ссылку © 2016
контакты
e.120-bal.ru
..На главную